По сути, сегодня в мире сложилась революционная ситуация, обусловленная терминальной фазой системного кризиса капитализма и рождением новых, уже некапиталистических/посткапиталистических форм эксплуатации и отчуждения.
На Западе исследований, посвящённых этим формам немного, и одно из таких стоит вспомнить. Это работа Шошаны Зубофф «Эра надзорного капитализма. Борьба за человеческое будущее на новой границе власти» (Zuboff Sh. Age of Surveillance Capitalism. The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power. L., 2019). Хотя Зубофф по старинке, по инерции называет новую форму капитализмом – надзорным капитализмом (далее – НК), то, что она описывает, к капитализму имеет мало отношения – и её эмпирический анализ это хорошо показывает.
В основе капитализма лежит капитал, т.е. овеществлённый труд, реализующий себя как самовозрастающая стоимость, а потому становой хребет капитализма как системы – частная собственность на вещественные факторы производства. При всём их значении невещественные факторы производства – социальные (поведение, отношения и т.п.) и духовные (ценности, информация и т.п.) – при капитализме вторичны, не являются не только системообразующими и доминирующими, но даже ведущими. Что же касается НК, то, как подчёркивает Зубофф, в его основе – контроль именно над невещественным, над средствами модификации поведения: над социальными сетями, информацией, потребностями, а не над средствами производства (она имеет в данном случае именно вещественные факторы производства). А это уже не капитализм.
Главный фактор, который отчуждается БигТехом и контролируется им, – человеческое поведение. И если капитализму предшествовало первоначальное накопление капитала, то у истоков, в основе посткапитализма (ранней формой и является то, что Зубофф неточно назвала НК) – «накопление поведенческого капитала». Расшифровывается этот тип накопления так: продукты Google, Microsoft, Facebook не являются объектами стоимостного обмена, здесь не создаются конструктивные отношения «производитель – потребитель», здесь «наше поведение, привычки и опыт упаковываются таким образом, что они служат чужим интересам. Человек становится сырьём». Причём не в качестве тела, как при рабовладении, и не в качестве приложения к земле, как при феодализме, а как социально-духовное, социально-гомогенное целое, человек как целостное существо в единстве целей, ценностей и потребностей, которые формулируются, навязываются, отчуждаются и контролируются властелинами новых «колец всевластия» – поведенческих. Если промышленный капитал, поясняет Зубофф, процветал за счёт природы (как естественной, так и искусственной, добавлю я), то новый «информационный строй» – за счёт человеческой природы.
Создавая «средства модификации поведения», платформы не столько навязывают определённые нормы поведения (хотя и это тоже), сколько формируют поведение с заданными коммерческими и политическими результатами, вырабатывают у человека предсказуемое поведение, т.е. дрессируют его. «Интернет вещей» – важнейший элемент НК; здесь происходит комбинация социальной инженерии, психологии, физики, биологии и электроники. Люди превращаются в стандартизированные поведенческо-потребительские группы, т.е. в обезволенные человеческие стада. При этом Большие данные (Big Data) обеспечивают наблюдение и контроль над такими сторонами и формами поведения, которые раньше невозможно было отследить в принципе.
Новый «информационный строй» вызревал всю последнюю четверть, а возможно, и треть ХХ века. В середине 1970-х годов всерьёз забуксовала кейнсианская экономика, и мировая верхушка поняла: дальнейшее промышленное развитие, а следовательно – индустриальный капитализм, укрепляют позиции среднего слоя, превращают государство всеобщего собеса (welfare state) и демократические институты в мощное орудие левых партий. И была сделана ставка на смену господствующей социально-экономической идеологии – с кейнсианской на неолиберальную; началось «восстание элит» (К. Лэш), орудием которых стали «люди второго Модерна»: активистки феминистского разлива, вечно недовольные студенты-троечники, разношёрстные маргиналы-бездельники, которые свою нелюбовь к труду перенесли на рабочих, мигранты.
Так называемый «второй Модерн» – это на самом деле не нечто самостоятельное, а продукт разложения «первого Модерна» («второго Модерна», как и «не первой свежести» не бывает), так же как новые «левые» – продукт разложения левого движения, а неомарксизм – марксизма. Люди «второго Модерна» – это объективно люди второго цивилизационного сорта, то, что англосаксы называют social trash. То, что было мусором в эпоху цветущего, «первомодерного» капитализма, всплыло волею верхушки на поверхность как нечто важное. Столетний миллиардер-норвежец в романе Ю. Козлова «Новый вор» об этом говорит так: «Самая передовая и активная сила общества теперь – идеальный, классический, убираемый во все предшествующие времена, человеческий мусор: геи, лесбиянки, педофилы, ненавистники семьи и религии, скотоложцы, ювенальные юристы, сектанты, извращенцы, мультикультуралисты и прочее отребье. Мусор к мусору… думай сам, как жить в мусоре, не превращаясь в мусор».
Именно тех, кого смачно приложил норвежец, элиты и бросили против «людей первого Модерна» – рабочих и «мидлов», с их помощью и был совершён неолиберальный поворот. Ясно, что в перспективе всей этой социальной шушере «второго Модерна» никакой Модерн и вообще ничего не светит, им уготована помойка Истории, в лучшем случае – зона прекариата в постмодерне демонтаж демократических институтов. Люди «второго Модерна», которых прикормленные социологи объявили новыми революционерами в противовес «устаревшим старым» – ударная сила той самой «раздемократизации Запада», о необходимости которой столько говорили авторы написанного в 1975 году по заказу Трёхсторонней комиссии доклада «Кризис демократии».
